Между первой группой, собранной еще в 60-е годы прошлого века в Суворовском училище, и современными проектами Стас Намин разложил впечатляющий арт-пасьянс из самых разных жанров, стилей и направлений. Музыкант, композитор, продюсер, художник, фотограф, режиссер. Возможно, есть что-то еще, о чем мало кто знает.
Даже его еженедельник чем-то напоминает арт-объект. Страницы не только плотно исписаны, но дополнены наклейками и пестрят иногда причудливыми рукописными шрифтами. В его библиотеке эти еженедельники заполнили за долгие годы бурной и плодотворной деятельности длинную полку – бесценные фолианты рок-хроник и не только рок...
Кабинет Намина щедро наполнен фотографиями его большой семьи, ликами поп-рок-знаменитостей - его друзей, и самыми разными артефактами, привезенными из разных частей света. Прибавьте к этому репутацию одного из тех, кто начинал русский рок, устроил в начале 80-х нечто похожее на Вудсток в столице тогда еще советской Армении (о чем недавно мы также вспоминали на «ЗД»), наконец замутил в 1989 году суперзвездный «Фестиваль мира» с немыслимыми для того времени в советской реальности «монстрами рока» - от Оззи Осборна до Mötley Crüe, с чего, началась, к сожалению, не очень долгая эра местной вольной гастрольной жизни, и получится ситуация, в которой крайней трудно проявить самоиронию. Впрочем, сердитые моралите относятся к тому, в чем юбиляр не преуспел, и об этом вовсе не сожалеет.
Таким людям, безусловно, есть что рассказать и есть что вспомнить. В канун своего 75-летия Стас Намин рассказывает и вспоминает в юбилейном интервью «ЗД».
— Вы по-прежнему ведете очень интенсивный образ жизни. Много проектов - и музыкальных, и театральных, и изобразительных. Не возникает ли порою мысль: не слишком ли много я работаю?
— Работа в моем случае — это что-то относительное. Моя жизнь сложилась так, что я никогда не работал. Вообще. В том смысле, что был обязан что-то делать. Я все время работаю в кайф, в свое собственное удовольствие. И сейчас так же. А сколько я работаю — даже не задумываюсь. Но я увлекаюсь, и это занимает у меня огромное количество времени. Какой здесь минус? Нет начальников, и не у кого отпроситься на выходной.
— Наверняка упомянутый вами «кайф» образца 1967-го или 1969-го года отличается от кайфа Стаса Намина образца 2026-го? Тот кайф приносили, видимо, выступления на сцене?
— Даже не обязательно на сцене. Просто в общем рок-н-ролл, рок-музыка была для меня тогда своеобразным окном в свободу.
— Она по-прежнему в кайф?
— Сейчас? Нет, конечно. Я забыл про это, слава Богу. Сейчас я получаю кайф, прежде всего, от жизни. От людей - близких, друзей, от тех, кого я уважаю, с которыми общаюсь… Жизнь для меня первична, искусство вторично. Иногда говорят: «Я за искусство готов пожертвовать чем угодно!» А я ради искусства не готов пожертвовать ничем.
— Тем не менее, искусство продолжает оставаться вашим основным родом занятий. Во времена вашего детства и юности творчество и, в частности, музыка, однако, редко рассматривалось как способ зарабатывать на жизнь…
— Изначально мама хотела мне дать классическое музыкальное образование. Она закончила Консерваторию, у нас в гостях были многие серьезные музыканты, а моим первым учителем был Арно Бабаджанян (армянский композитор из обоймы советских классиков. - Прим. «ЗД»). Он пытался мне привить любовь к симфонической музыке, но рок-н-ролл победил. У папы был катушечный магнитофон, на котором он любил слушать Окуджаву и рок-н-ролл - Литтл Ричарда, Элвиса Пресли. Потом, когда я пошел в Суворовское училище и, уже зная старый рок-н-ролл, услышал The Beatles, и рок-музыка стала моим серьезным увлечением
— Можно ли считать невероятным везением, что ваш ансамбль, созданный еще в студенческие времена, получил возможность записаться на фирме «Мелодия»?
— Эту возможность получили три студенческих ансамбля: «Лингва» из института иностранных языков и две группы из МГУ - «Трио Линник» и мы. Все три группы стали лауреатами студенческого фестиваля во Дворце спорта «Лужники». И «Цветы», так же, как и другие, получили право записать маленькую гибкую пластиночку. Но ни мы, ни фирма «Мелодия» даже представить не могли, что будет продан тираж в семь миллионов. И когда получилось так, что мы стали суперпопулярными, Московская областная филармония нас, конечно, вытащила в профессиональную советскую концертную систему, приняла на работу и отправила на гастроли. С осени 1974-го в течение полугода мы отработали бешеное количество концертов. По четыре-пять в день. Можете себе представить? Зимой - дворцы спорта, в теплое время - стадионы.
— Наверное, это одно из чудес советской системы управления культурой. Музыканты запрещены на радио и телевидении, но на их песнях это самое запрещающее государство очень неплохо зарабатывает руками своих агентов - фирмы «Мелодия», филармониями, выпускаются миньоны, идет гастрольный чес. У вас - всесоюзная популярность, у государства – «мильёны» в закромах…
— Ну, кое-что от этих «мильёнов» нам перепадало, все-таки. Нас, как молодых, не тарифицировали, и мы получали меньше всех в стране, но на стадионах у нас была двойная ставка, каждый музыкант получал за концерт одиннадцать рублей. С учетом количества концертов выходили приличные деньги. Но условия были просто страшные. Двадцать пять дней в месяц мы выступали по 4-5 концертов ежедневно, а ночью переезд в другой город, бытовой комфорт нулевой (если кто помнит, что представляли из себя советские гостиницы), аппаратура — никакая. В какой-то момент у нас просто не осталось сил, и мы восстали. Пришли в филармонию и сказали, что больше так не можем, и если нам не изменят график, то мы уходим. Они говорят: хорошо, уходите, только подпишите заявление. Мы подписали. И выяснилось, что я, Саша Слизунов и Костя Никольский, подписав заявление, ушли из ансамбля и остались на улице… а название «Цветы» и формально ансамбль остался в филармонии. Это же, мол, «государственный коллектив», его концерты стоят в графике. Ну, ушел какой-то музыкант - да и что страшного. Набрали других и поехали дальше. Но постепенно до министерства культуры дошло, что ансамбль «Цветы» не поет про советскую власть, записывает песни про какую-то звездочку («Звездочка моя ясная» - один из самых «громких» хитов 70-х. - Прим. «ЗД»), в общем, не «советский» коллектив. И они запретили название «Цветы» как пропаганду хиппи.
— Несмотря на запреты, вам все-таки удалось вернуться на рубеже 70-х – 80-х уже как Группа Стаса Намина и записать немало хитов, разошедшихся огромными тиражами – на тех же миньонах фирмы «Мелодия». Но в начале девяностых, уже после того, как «Цветы» на волне перестройки объездили полмира, вы сами остановили деятельность группы. Почему?
— Я увидел, что в стране начинается другая культура. Вообще все, что происходило в девяностых, это был, с моей точки зрения, серьезный удар по массовой культуре. Конечно, советская цензура убивала все живое, но, тем не менее, были некие критерии добра и зла, как в Голливуде, - во многом утрированные, но в 90-х в одночасье всё исчезло. Образовалась пустота и абсолютная вольница без каких-либо правил – вольница в самом вульгарном смысле слова. Я думаю, что все-таки свобода — это необходимость жизни цивилизованных людей, а если она попадает в руки «подворотни», то это уже не свобода, а скорее беспредел, убивающий культуру общества.
— А сейчас вы видите какие-то светлые моменты, или на динамику развития музыки по-прежнему смотрите с пессимизмом?
— Я не слежу за сегодняшней легкой музыкой. Но знаю хороших музыкантов, а есть просто великолепные, мирового класса. К примеру, лидер группы и вокалист «Парка Горького» Олег Изотов или виртуоз Роман Мирошниченко, ставший гитаристом 2026 года в мировом рейтинге. Если говорить про группы… Они тоже есть, но не в ТВ, а только в Интернете, но очень профессиональные. Но ведь рок-музыка — это не только музыканты, которые профессионально играют. Это - прежде всего самовыражение, жанр, который появился потому, что именно рок-музыку выбрало общество как крик души послевоенной молодежи. Протест против мещанства, цинизма, против политического истеблишмента того времени. То есть они выступали против государства довольно жестко и откровенно, выражая мнение всего общества. Больше того, это мало кто у нас знает, но в Америке в свое время был черный список музыкантов, составленный ЦРУ. Туда попали и Пит Сигер, и Гари Белафонте, и многие другие, а потом, конечно, и Джон Леннон, и Боб Диллан.
— Да уж: рок-музыка и черные списки, кажется, «вечные спутники друг друга», как пелось в одной песне. И не только в Америке. Наверное, советский рок из семидесятых и восьмидесятых тоже можно назвать криком души?
— Конечно. Я сейчас не говорю о том, кто хорошо играл, а кто не очень. Да, «Цветы», наверное, наиболее профессиональная группа из всех, которые были тогда. Но, когда мы говорим про самовыражение и крик души, то, конечно, имеем в виду и «Звуки Му», и «Калинов Мост», и «Аквариум», и «ДДТ», и «Машину Времени». В культуре страны и общества наша рок-музыка в семидесятых и восьмидесятых играла очень большую роль. Я не хочу ее сравнивать с западной, потому что с музыкальной точки зрения она, конечно, совсем другая и, может быть, не такая новаторская. Но для нас все это было очень серьезно.
— На ваш взгляд, сейчас такой крик души возможен?
— Я думаю, что рупор самовыражения из рок-музыки уже ушел. Он, наверное, возможен теперь, но скорее в Интернете, в других формах самовыражения. «Крик души» ведь может быть не только в музыке.
— То есть время диктует форму такого крика?
— Думаю, да. Были времена, когда Андрей Вознесенский и Евгений Евтушенко могли на забитых народом стадионах стихи читать. А где сейчас поэзия? Кого она волнует? Массы сегодня не интересуются поэзией. Крик души, рупор самовыражения в свое время был и в театре, но сегодня и там нет больше того самого «рупора». Когда запрещали джаз, то под цензуру попадал даже не текст, а звук. Если ты звучишь так, значит, протестуешь. «Сегодня ты играешь джаз, а завтра родину продашь», «От саксофона до ножа один шаг» - если кто забыл эти замечательные партийно-культурные кричалки-директивы…
— На ваш взгляд, рок-музыка как явление - это уже состоявшаяся конструкция, или с ней еще будет что-то происходить?
— Я думаю, что она закончилась, так же, как джаз. Это не значит, что больше нет рок-музыки. Она есть, но это уже скорее поп-рок, то есть развлекательный жанр. Даже если она звучит как хэви-метал или хард-рок, никого это, как раньше, не волнует. Потому что там нет глубинного позыва, порыва, который был у Джона Леннона и у других серьезных ребят тех времен. Рок-музыка началась с The Beatles, The Rolling Stones, Led Zeppelin, Pink Floyd и закончилась, с моей точки зрения, наверное, группой Nirvana.
— Если вспомнить ваши продюсерские проекты и группу «Парк Горького», как один из самых ярких, то здесь речь, скорее, идет о коммерческом потенциале, чем о крике души. Или мы ошибаемся?
— В «Парке Горького» никакого крика души никогда и не было. Это был мой продюсерский проект, целью которого было прорвать «железный занавес» в мировую популярность. Там самовыражение могло быть только от Николая Носкова, потому что он, честно говоря, единственный из всего первого состава, у кого от природы была и есть душа, сердце и настоящий талант. Остальные — хорошие инструменталисты, которые грамотно ему аккомпанировали. Профессионально играли.
— И какая была задача?
— Покорить Америку. В рок-музыке я сделал только два проекта с начала и до конца: «Цветы» и «Парк Горького». В Советском Союзе, в России я, создав «Цветы» был, как бы, молодец среди овец. А когда попал на Запад, то в какой-то момент подумал: «Ну, я же учился на этой музыке, давай попробую свои силы, чем мы хуже, чем они?» И сделал экспортную команду, но это не была настоящая рок-музыка, как я ее понимаю, я тогда выбрал модный в то время глэм-рок – изначально коммерческий развлекательный жанр.
— То есть поставленное себе задание вы выполнили?
— Для себя, наверное, выполнил. Просто можно было сделать этот проект еще более успешным, и он бы существовал и по сей день, как успешно существуют «Бон Джови», «Мотли Крю» и другие команды в этом стиле. Если бы Белов не соблазнил музыкантов убежать и остаться в США и не развалил группу, то «Парк Горького» мог бы быть сейчас как Scorpions. Но местечковый менталитет – «украсть и убежать» - остановил серьезные потенции моего проекта. Жалко, конечно, времени, жалко силы, потраченных больших денег, но что случилось, то случилось. Проехали… я уже давно забыл эту грустную историю!
— А при желании и теоретически такое можно повторить сейчас?
— Нет. Ведь известно, что в ту же воду вступить два раза невозможно. Хотя, конечно, сегодняшний состав «Парка Горького» настолько сильный, что его стабильная карьера в мире на достойном уровне уже определена.
— В масштабном документальном фильме Free to Rock, который вы продюсировали, ясно прослеживается мысль о том, что рок — это выбор свободных людей. Вы по-прежнему уверены, что рок-музыка действительно меняет людей в лучшую сторону? Что она может останавливать войны?
— Это очень серьезный вопрос. Думаю, что сейчас не так, как раньше. Когда-то это было, рок играл огромную роль и на многое влиял. На войну во Вьетнаме, например. Рок-музыку власти боялись и поэтому запрещали, даже в Америке. А потом перестали запрещать, потому что она стала беззубой и не влияла более ни на что. Ее перебили развлекательной попсой. Ведь известно, что народ любит и желает прежде всего хлеба и зрелищ…
— Иногда создается впечатление, что, даже если человек в молодые годы слушает правильную музыку, она все равно не дает ему своего рода морального иммунитета на дальнейшую жизнь. Впоследствии он может творить чудовищные вещи, идущие вразрез со всем, что в правильной музыке заложено…
— Это касается не только рок-музыки, но и любого искусства. Искусство может влиять на состояние твоей души, а может не влиять. Это же эфемерное влияние. Зависит от того, какая у человека душа и есть ли она вообще... Ты чувствуешь и что-то меняешь в себе, или чувствуешь и не меняешь, или вообще не чувствуешь. Вот о чем речь. В 70-х – 80-х рок-музыка в России говорила языком более жестким и смелым, чем любые искусства, которые здесь были, - в театре сплошной эзопов язык, а группа «Телевизор» пела «мой папа — фашист» открытым текстом. И это, конечно, был реальный прорыв из существующей цензуры. А сейчас существует Интернет, где вообще всё, что хочешь, можно. С одной стороны, Интернет убрал совковую цензуру, а с другой - дал безудержную, беспредельную свободу, которая оказалась опасной для людей, у которых нет культуры. Свобода хороша тогда, когда ею пользуются люди с внутренней культурой, благородством и достоинством. А если свободу дают Шарикову, то мало не покажется. Что он там творил в квартире профессора Преображенского, помните?
— Успех в музыке и вообще в искусстве очень часто связан с везением, с хорошо сложившимися обстоятельствами. Вы считаете себя в жизни везучим человеком?
— Я довольно долго жил сказочной, романтической жизнью. Не уходили мои близкие, не было вообще серьезных конфликтов, вокруг меня не было скандалов и сплетен, никаких судебных конфликтов, никакого серьезного негатива по большому счету у меня в жизни не было. Наверное, можно сказать, что мне везло, так как где-то после семидесяти Бог решил испытать меня и посмотреть, на что меня хватит. Я вдруг увидел жизнь совсем с другой, очень неприглядной стороны. За три последних года вокруг меня произошло так много грязи и негатива, что хватило бы, наверное, на всю жизнь. Были и очень серьезные вещи, которые пережить оказалось очень трудно, и менее серьезные, но неприятные, так как сталкиваться с лживыми, грязными и циничными людьми - не большое удовольствие. Вдруг эта грязь полезла со всех сторон. Мое имя затягивали в какие-то публичные скандалы, хотя я никогда не был публичным человеком. Но в какой-то момент я спокойно посмотрел на все со стороны и понял, что это, наверное, мне для чего-то надо было пройти и пережить. Ведь случайностей не бывает. Проанализировав детально всю свою жизнь, я пришел к выводу, что сегодня, даже после всего, что мне пришлось пережить и с чем столкнуться, у меня нет внутри никакой злости и ненависти. Внутри себя я не участвую во всем этом и всерьез даже не замечаю тот негатив, который пытается меня затянуть и спровоцировать. Я действительно по-настоящему счастлив с семьей, с друзьями, со всеми добрыми и достойными людьми, которые со мной работают и с которыми я общаюсь. Это дает мне силы, радость и любовь, которые я стараюсь передать в своем творчестве.
Есть письмо Эйнштейна к дочери, где он пишет, что в своей жизни успел доказать теорию относительности, но есть еще одна теория, которую он мог доказать, но не успел. Это теория вечности любви. Любовь – единственное, что вечно в жизни. Я с ним полностью согласен – люди уходят, а их любовь остается. Я искренне чувствую, что если у тебя в сердце есть любовь, если ты отдаешь тепло и добро всем, кому они нужны, то это единственная ценность, которая существует. Все остальное эфемерно. Я стараюсь это делать через искусство, пытаюсь искать красоту, как-то субъективно ее формулировать. И это, с моей точки зрения, и есть смысл жизни.
Авторы:
